13 миллионов за «инвалидность»: МСЭК ликвидировали, а рынок нужных решений остался?

4 сентября Национальная полиция Украины сообщила о подозрениях трем фигурантам дела на Волыни.

По версии следствия, схему организовали 47-летняя предпринимательница и 31-летний бывший военнослужащий. К ней, утверждает полиция, привлекли врачей разных специальностей и членов экспертных команд по оценке повседневного функционирования человека.

Именно эти команды с 1 января 2025 года заменили ликвидированные медико-социальные экспертные комиссии — МСЭК.

То, что описывает следствие, похоже уже не на случайный конверт врачу, а на технологический процесс.

Сначала создается нужная «история болезни». Затем, по данным полиции, готовятся фиктивные медицинские документы, организуется псевдолечение, а недостоверные сведения вносятся даже в электронную медицинскую систему.

После этого клиента проводят через нужных врачей и учреждения до необходимого заключения и группы инвалидности.

И здесь возникает очень неудобный вопрос.

Когда государство ликвидировало МСЭК, Кабмин прямо называл старую систему источником коррупции. Новую модель обещали сделать цифровой. Состав экспертной команды должен был оставаться неизвестным до рассмотрения дела, а электронные механизмы — уменьшить человеческий фактор.

Звучит логично.

Но цифровизация не лечит коррупцию, если ложь заносят в цифровую систему сами люди.

Если версия следствия подтвердится, то на Волыни коррупция не просто пережила реформу — она приспособилась к ней.

Посредник.

Нужная медицинская история.

Врачи.

Фиктивное лечение.

Электронные записи.

Экспертное решение.

Когда все это работает как цепочка, перед нами уже не вопрос одного нечестного врача.

Это рынок.

И у него есть прайс.

От 8 до 15 тысяч долларов.

По предварительным данным полиции, таким образом инвалидность могли незаконно оформить как минимум 20 военнообязанным. Общую неправомерную выгоду правоохранители оценивают примерно в 300 тысяч долларов — более 13 млн грн.

Для организаторов — бизнес.

Для клиента — фактически черный тариф за возможность выпасть из мобилизационного механизма.

Но здесь нужно отделить сильную журналистскую формулировку от установленного факта.

В материалах именно этого производства нет подтверждения, что конкретные клиенты продавали квартиры или последнее жилье, чтобы собрать 8–15 тысяч долларов.

Поэтому утверждать, будто люди в этом деле «продавали последнее жилье, чтобы откупиться от государства», мы не можем.

Но сама сумма говорит многое. Для части семей 8–15 тысяч долларов потенциально могут означать многолетние накопления, кредит или продажу значимого имущества — машины, земли, а в крайнем случае и недвижимости.

И именно поэтому такой «прайс» нельзя воспринимать как бытовой конверт.

Это цена, способная менять жизнь семьи.

При этом превращать всех покупателей таких услуг в жертв государства тоже было бы нечестно.

По версии следствия, военнообязанные сознательно платили за фиктивную инвалидность, чтобы избежать мобилизации.

Коррупционный рынок всегда требует двух сторон: того, кто продает незаконное решение, и того, кто готов его купить.

Но без доступа к государственному решению продавать было бы нечего.

И Волынь здесь вовсе не уникальна.

В марте 2026 года Государственное бюро расследований сообщило об организованной группе медиков в Одессе, где фиктивная инвалидность, по версии следствия, стоила 12 тысяч долларов.

В мае в Кропивницком ДБР заявило о другой группе членов новых экспертных команд. Цена — от 2,5 до 10 тысяч долларов. Причем, по данным Бюро, деньги там требовали даже с людей, которые имели законное право на инвалидность по состоянию здоровья.

В июле полиция сообщила о подозрениях четырем медикам на Тернопольщине, среди которых был глава экспертной команды. В Харьковской области в том же месяце правоохранители описали схему уже на 20 тысяч долларов.

Можно ли после этого просто сказать: «Украинское государство — это мафия»?

Как эмоциональную оценку — можно понять, откуда она возникает.

Как установленный факт — нет.

Но и сводить происходящее к «нескольким плохим людям» становится все сложнее.

В апреле 2026 года Национальное агентство по предотвращению коррупции опубликовало экспертный опрос. 87% специалистов назвали коррупцию на высшем уровне серьезным вызовом. Среди сфер с наиболее высоким восприятием коррупции оказались таможня, строительство и инфраструктура, безопасность и оборона, государственная собственность, энергетика, земельные отношения, обеспечение правопорядка и госзакупки.

Большинство обычных правоохранительных органов — СБУ, ДБР, Национальная полиция и прокуратура — получили в этом исследовании негативные оценки эффективности.

Еще показательнее настроение общества.

По исследованию НАЗК за 2025 год, 90% граждан считали коррупцию существенно распространенной. 72,2% называли ее очень серьезной проблемой страны — второй после российской вооруженной агрессии.

Но есть и факт, который нельзя замалчивать ради красивой разгромной статьи.

НАЗК зафиксировало снижение реального коррупционного опыта граждан в ряде сфер, в том числе в здравоохранении и сервисных центрах МВД.

То есть формула «коррупция абсолютно везде и только растет» тоже не подтверждается данными.

Проблема тоньше — и от этого не менее опасна.

Государство способно улучшать отдельные процедуры, но параллельно сохраняются участки, где решение власти превращается в товар.

Можно ликвидировать МСЭК.

Можно поменять название.

Можно перенести документы в компьютер.

Можно скрыть фамилии членов комиссии до заседания.

Но если остается возможность создать вымышленную болезнь, оформить нужные бумаги, внести ложные сведения и довести человека до правильной подписи, коррупционный рынок просто меняет интерфейс.

Трем фигурантам волынского производства сейчас сообщено о подозрении в злоупотреблении влиянием, совершенном, по версии следствия, в составе организованной группы. Обвинительного приговора нет, их вина судом не установлена.

Поэтому вопрос здесь уже шире конкретных фамилий.

Сколько еще будет стоить следующее «нужное решение»?

И сколько раз государству придется реформировать свои системы, прежде чем купить это решение станет действительно невозможно?